об определении)
Aug. 16th, 2018 01:33 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mymra_etc" <...> Я благодаря опыту соцарта отслоился от этого советского мира и увидел его как некий художественный объект. И этих персонажей, и их речь, и ментальность, страхи, радости, предпочтения, и все-все. Собственно, у меня никогда не было проблемы с этим отстранением. Эта оптика у меня включилась практически сразу.
— Вы употребили очень важное слово: «отслоиться». Я хочу вас спросить: а когда произошел момент отслоения? Потому что у нас, у перестроечного поколения, этот момент отслоения произошел почти безболезненно, потому что мы уже читали совсем другой «Огонек» и все произошло само собой.
— Потому что уже, собственно, и общество стало отслаиваться. Совок вырождался, трескался.
— …А вам в 1970-е годы, чтобы отслоиться, нужен был какой-то толчок или усилие. Потому что, когда вы часть этой общности-монолита, очень трудно вдруг взять и увидеть его со стороны, перенастроить эту оптику.
— Да, Андрей. Надо было проделать некую работу. И, собственно, это и есть опыт андерграунда, результат общения с Эриком Булатовым, Ильей Кабаковым, Всеволодом Некрасовым, а потом уже и с Приговым — они настроили мне эту оптику. Я благодаря им увидел как бы субстрат советского. Но, повторяю, для этой работы требовалось, конечно, личное усилие. <...>
<...> Большевизм — это было, собственно, не преступление против человечности, а против Человека вообще, как феномена. Они хотели отменить человека вообще, как хомо сапиенс. И сегодня видно, насколько это была последовательная и дьявольская работа, поскольку касалась, как мы уже говорили, даже нот. И у людей сегодня на глазах словно бы мифологическая пленка при взгляде назад. И у меня чисто утопический и, видимо, риторический вопрос, наступит ли такой момент, когда эта пленка спадет и люди, наконец, увидят, что это было. Может, и не увидят никогда, а может, увидят. Дело в том, что в конце 1990-х все-таки не разглядели это прошлое до конца. Потому что не было государственного механизма отслоения от совка. А если этого не было, значит, не появилось дистанции и не смогли посмотреть на это объективно, как на собственную больную ногу. У меня там пальцы поражены чем-то, язвы какие-то, что-то гниет, но это же моя родная нога! Я ее забинтую, намажу мазью Вишневского и бодро пойду с этой ногой в будущее, строить новый мир. Не было такого понимания, что нога ведь поражена гангреной! И если ее не ампутировать сейчас, то она отравит тебя и ты превратишься в зомби." («Мы не отслоились от советского мира» О новых формах работы с пространством и временем Владимир Сорокин рассказал Андрею Архангельскому )
— Вы употребили очень важное слово: «отслоиться». Я хочу вас спросить: а когда произошел момент отслоения? Потому что у нас, у перестроечного поколения, этот момент отслоения произошел почти безболезненно, потому что мы уже читали совсем другой «Огонек» и все произошло само собой.
— Потому что уже, собственно, и общество стало отслаиваться. Совок вырождался, трескался.
— …А вам в 1970-е годы, чтобы отслоиться, нужен был какой-то толчок или усилие. Потому что, когда вы часть этой общности-монолита, очень трудно вдруг взять и увидеть его со стороны, перенастроить эту оптику.
— Да, Андрей. Надо было проделать некую работу. И, собственно, это и есть опыт андерграунда, результат общения с Эриком Булатовым, Ильей Кабаковым, Всеволодом Некрасовым, а потом уже и с Приговым — они настроили мне эту оптику. Я благодаря им увидел как бы субстрат советского. Но, повторяю, для этой работы требовалось, конечно, личное усилие. <...>
<...> Большевизм — это было, собственно, не преступление против человечности, а против Человека вообще, как феномена. Они хотели отменить человека вообще, как хомо сапиенс. И сегодня видно, насколько это была последовательная и дьявольская работа, поскольку касалась, как мы уже говорили, даже нот. И у людей сегодня на глазах словно бы мифологическая пленка при взгляде назад. И у меня чисто утопический и, видимо, риторический вопрос, наступит ли такой момент, когда эта пленка спадет и люди, наконец, увидят, что это было. Может, и не увидят никогда, а может, увидят. Дело в том, что в конце 1990-х все-таки не разглядели это прошлое до конца. Потому что не было государственного механизма отслоения от совка. А если этого не было, значит, не появилось дистанции и не смогли посмотреть на это объективно, как на собственную больную ногу. У меня там пальцы поражены чем-то, язвы какие-то, что-то гниет, но это же моя родная нога! Я ее забинтую, намажу мазью Вишневского и бодро пойду с этой ногой в будущее, строить новый мир. Не было такого понимания, что нога ведь поражена гангреной! И если ее не ампутировать сейчас, то она отравит тебя и ты превратишься в зомби." («Мы не отслоились от советского мира» О новых формах работы с пространством и временем Владимир Сорокин рассказал Андрею Архангельскому )
